Запомнившихся случаев из студенческой жизни (и смешных и несмешных) великое множество. Приведу лишь некоторые из них.Так, во время прохождения студентов в праздничной колонне демонстрантов по проспекту Ленина до площади 1905 года мы приветствовали часто попадавшихся нам по пути сотрудников милиции, скандируя (шутя) хором: «Слава Советской милиции! Слава! Слава!» На это они, как правило, улыбались и всегда отдавали нам честь. А сейчас, оказывается, милиция в Свердловске (Екатеринбурге) студенческую демонстрацию может встретить дубинками.

На базу «Гастронома» довольно часто поступали вагоны с рыбой, в том числе и с благородной. Перед тем как разрешить разгрузку очередного вагона зав. базой (кажется Николай Семенович) дал нам на бригаду две огромных соленых тушки семги, сказав при этом: «Ребята, я даю вам эту рыбу, чтобы вы скушали ее здесь, а не выносили с собой в общежитие. Ведь такую рыбу кушает сам Иосиф Виссарионович». Мы честно (в этом случае) выполнили наказ заведующего. Под этот деликатес после разгрузки вагона, мы организовали грандиозное чаепитие с употреблением кондитерских изделий из ранее разгруженного нами вагона (до рыбного).

Кстати, условия работы бригады были довольно жесткие и одновременно благодатные. Жесткость заключалась в том, что по договору мы обязаны были не допускать излишних простоев вагонов, разгружать их по мере поступления на базы в любое время суток, вне зависимости от того, находимся ли мы днем на занятиях, что-то делаем и отдыхаем вечером или спим ночью, идет или не идет экзаменационная сессия. Извещали нас о поступлении вагонов через дежурного по общежитию или через деканат факультета.

К числу благодатных условий можно отнести следующие: расчеты за выполненные объемы работ производились регулярно и своевременно, исходя из того, что разгрузка двухосного вагона оценивалась в сумме 180 рублей и четырехосного — 360 рублей, независимо от характера поступивших на базу «Гастронома» продтоваров и на базу «Золотопродснаба» — промтоваров.

Летом 1950 года после окончания четвертого курса Физтеха мы (20 человек) проходили производственную практику в Усть-Каменогорске на Ульбинском металлургическом заводе, работая аппаратчиками в цехе по переработке ториевых руд (монацитовых песков).

По пути из Свердловска до станции Защита у нас было две пересадки: в Новосибирске и Рубцовке. В Новосибирске мы впервые услышали по радио о начале Корейской войны, а в Рубцовке нам закомпостировали билеты в вагон-теплушку образца 1918 года, единственным отличием которого от вагонов, перевозивших в Гражданскую войну 8 лошадей, были смонтированные скамейки.

Ругаясь (не матом) и проклиная все на свете, мы все-таки поздним вечером погрузились через центральные (боковые) ворота (не двери) в вагон, заняли одну его половину и разместив свои вещи в торце вагона, улеглись спать. Среди ночи, а это была третья ночь на пересадках и в пути, нас разбудил громкий и несмолкающий стук в торцевую дверь с требованием открыть ее. Пришлось дверь открыть. Разбудившим нас оказался начальник поезда, который потребовал убрать вещи с прохода на скамейки и начал их перемещать сам, т.к. мы отказались выполнить его требование.

Тогда, в едином порыве, мы подхватили этого субъекта на «воздуся», переместили к воротам и на остановке выдворили из вагона.

В результате, на станции Защита нас встречали представители завода и наряд железнодорожной милиции. После проведенного разбирательства все закончилось миром, и этот инцидент остался без каких-либо последствий для нашей «команды».

Во время прохождения практики мы стали свидетелями (не участниками) Чечено-русской резни («бойни»), которая возникла и проходила между проживающими в так называемом «Палат-городке», завербованными на строительство Бухтарминской ГЭС (около 5000 человек) и чеченцами, проживающими в 1,5–2 км. от «Палат-городка» в «Чечен-городке» (в собственных домах).

Бойня продолжалась около 7–8 часов и закончилась в пользу жителей «Палат-городка» где-то около часа ночи (не без помощи военных, прибывших к месту конфликта). Погибших было немного, но наутро покалеченные с обеих сторон переполнили все больницы Усть-Каменогорска.

В тот же день подобная резня, но в больших масштабах, возникла в соседнем г. Лениногорске. Там она длилась почти трое суток. Так почти на полвека, протянулась ниточка от 1950 года до наших дней.

После защиты дипломного проекта в начале января 1952 года, я уехал из г. Глазова в отпуск к родителям в Соликамск. В поезде я встретил одну из однокашниц, учившуюся со мной три года в одной группе на металлургическом факультете.

К этому времени она преподавала в Политехникуме и везла в Соликамск на магниевый завод группу учащихся для прохождения практики. Утром по пути со ст. Соликамск до управления и общежития завода, мы проходили мимо дома (барака), где проживали мои родители (и я до поступления в институт). Это натолкнуло нас на мысль разыграть моих родителей, представившись женихом и невестой (Моя однокашница в это время была замужем). Сказано — сделано. Вечером того же дня я представил ее родителям и мы «на полном серьезе» отметили «помолвку». «Невеста» очаровала моих наивных родителей и гостей, которых они пригласили на «торжество». Еще бы. У «невесты» все было при ней: и внешность, и многие разнообразные таланты, в частности, она прекрасно пела и играла на аккордеоне. В результате родители благословили нас на создание семьи. О розыгрыше я признался родителям в конце месяца, накануне отъезда в Свердловск для получения диплома и последующей поездки на распределение в Москву. Вот таким случаем и на такой ноте было ознаменовано окончание моей студенческой жизни.