В.М. Елеонский

Все зависит от точки зрения.
Павел Зырянов

Веселая история о Павле – великом просветителе малой народности (зырян), архив которого находится в одном из монастырей Швейцарии – родилась при прохождении книги через цензуру. За этой шутливой историей скрыта одна из загадок большой дружбы Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского с Павлом Степановичем Зыряновым – дружбы, прерванной через несколько лет после выхода книги трагической гибелью последнего. А сама книга была посвящена памяти рано погибшего английского ученого, Д.Ли, труды которого Н.В. оценивал весьма высоко.

Что могло быть основой дружбы столь различных по характеру, воспитанию, образованию (и прочим существенным признакам) людей? Может быть, это было своеобразное проявление принципа дополнительности Н.Бора?

Оба (хотя и в разное время) прибывают в Берлин.

Н.В. – молодой ученый, яркий представитель хорошо известной в Германии школы Н.К.Кольцова – входит в сообщество ученых-биологов Старого Света как равный в профессиональной подготовке, но выделяющийся бурным российским характером. Учитель (Н.К.Кольцов), используя редкие оказии, опекает своего ученика. (Это характерная для научных школ Старого Света черта. Н.В. как-то признался, что он не смог бы столь легко освоиться и прижиться в сообществе ученых Нового Света – в основном, из-за различия традиций и быта, – несмотря на дружеское отношение к нему многих из них. Вероятно, что подобное испытывал известный ученый-физик венгр Э.Теллер в первые годы своей эмигрантской жизни в Америке). Романтический период жизни и творчества в Германии (1925 – 1945 гг.) завершается трагическими для Н.В. событиями и «ходкой» в зауральскую зону.

П.С. – «годный, но необученный» (призван на войну в сорок первом, почти сразу же после окончания учебы в горном училище) – прибывает в предместья Берлина в 1945 году. Трудно представить себе то разнообразие событий и личностей (то трагических, а то и трагикомичных), которое входило в память и формировало сознание этого уральского самородка, до этого не слишком обремененного знаниями о другой жизни, отличной от тяжелой трудовой жизни провинциального Екатеринбурга. То немногое, что знал П.С. о жизни «на других берегах» – это рассказы отца, который на правах российского военнопленного первой мировой войны отбывал трудовую повинность в предместьях Вены.

Много лет спустя воспоминания о походе к предместьям Берлина прорывались в беседах П.С. с Н.В., вызывая бурную реакцию последнего («Да это же Шекспира достойно!» – гудели Н.В. и его нижняя губа; ну да что об этом – это изображено на рисунках Ц.) Присутствовал временами и черный юмор в духе Э.М.Ремарка. Далее Н.В. (в арестантском вагоне) и П.С. (в не намного более комфортабельном вагоне с воинами-победителями) возвращаются на Родину. Их пути пересекутся позже. Для Н.В. – после ожесточенной борьбы за выживание и сохранение достоинства в лагере и напряженной (но уже научной) работы на одном из закрытых объектов Урала. Для П.С. – после не менее ожесточенной, чем на фронте, борьбы за выживание на полуголодном послевоенном Урале и образование. И тот, и другой предпринимают отчаянные попытки восполнить временной провал, порожденный войной и/или лагерями.

Их знакомство состоялось вскоре после переезда Н.В. из Сунгуля в Свердловск (Екатеринбург).

К этому времени П.С. после успешного окончания аспирантуры у известного физика-теоретика А.Власова уже работал на кафедре теоретической физики Уральского Физтеха. Тотчас же П.С. привлек для посещения семинара отдела Н.В. небольшую группу молодых «теоретических физиков» (по терминологии Н.В., радостно воспринятой нами), в которую входил и я – ученик, а впоследствии и друг П.С. С тех, уже давних, времен я невольно (волею благосклонной на этот раз судьбы) стал сторонним (но не посторонним для Тимофеевых-Ресовских) наблюдателем жизни Н.В., ряда не всегда радостных событий в жизни его отдела и отношения к нему различных людей (отношения от восторженно-надоедливого до откровенно недоброжелательного). С течением времени посещение молодыми «теоретическими физиками» семинара Н.В. шло на убыль, но все они полностью сохранили оценку Н.В. как великой личности и великого ученого. С новой силой общение их с Н.В. возрождалось в краткие периоды миассовских «трепов» или во время совместных с Н.В. выступлений столичных знаменитостей (А.Ляпунова и других).

В самом начале шестидесятых годов обстановка на Физтехе для П.С. и меня стала приобретать несколько неблагоприятный характер. Сначала П.С., а потом и я перешли на работу в Уральский Филиал АН. Как-то, в ответ на мою жалобу на высокое начальство, Н.В. произнес: «Володенька, так на то и создано оное, чтобы мешать нам работать!» Оба – и Н.В., и П.С. – были неудобными личностями для начальства.

Переход на новую работу привел к тому, что мы с женой стали ближайшими соседями Н.В. по дому. Соседская жизнь наша была спокойной и доброжелательно ненавязчивой, однако резко изменялась в периоды, когда Н.В., либо сам, либо по совету П.С., обращался ко мне за профессиональной помощью (как к «теоретическому физику») по поводу новых работ И.Р.Пригожина, некоторых работ по теории нелинейных явлений (в частности, теоремы Корзухина) и другим подобным вопросам. Поздним вечером (ближе к полуночи) Е.А. приносила нам крепкий чай, маленькие пирожки, и начиналась работа, прерываемая обстоятельными отступлениями в область истории науки, связанную с «заданной темой», а иногда и совершенной далекую от нее. Это были истории зарождения школы И.Р.Пригожина, характеристики личностей «отцов-основателей» квантовой теории или оценки деятельности американской школы «математических биологов». Работа и беседы продолжались далеко за полночь и завершались иногда разговорами на более доверительные темы. В разговорах о трагической судьбе выдающихся российских естествоиспытателей и философов (таких, как Вернадский, Вавилов, Чижевский, и многих других) возникал вопрос: в чем причина столь продолжительной и ожесточенной борьбы Российского Государства с его собственными выдающимися Умами? Ответа я не получил. Или, может быть, запоздалая посмертная реабилитация самого Н.В. является ответом, и нас ожидают повторы, повторы?

Записей (и во время бесед, и после) я не вел; за исключением тех, что наговаривал Н.В. – например, в ответ на обращения Г.М.Франка, или тех, которые были прямо связаны с заданной темой. На прямые и откровенные вопросы Н.В. отвечал столь же прямо, откровенно и образно. Эти беседы позволили мне более точно ориентироваться в многочисленных «писаниях» по истории развития квантовой теории. Для меня представляли большой интерес его характеристики не только таких хорошо известных в России ученых, как В.Гайзенберг, но и таких, к сожалению, малоизвестных у нас (по неизвестным причинам) ученых, как П.Йордан или Г.Гамов. В этот период мне приходилось довольно часто совершать поездки в Москву. Возвращаясь, я рассказывал Н.В. о научных и околонаучных новостях (не относящихся к миру «биологических» ученых) и частенько поражался точности и дальновидности его высказываний. Иногда, вернувшись из поездки в Москву или Петербург, Н.В. делился своими впечатлениями. С некоторой стеснительностью он поведал о встречах с Д.А.Граниным (в несколько непривычных для него тихих и мягких тонах). С огорчением рассказал о своем выступлении (тема: «биология и квантовая теория») на семинаре одной из известных и, пожалуй, излишне жестких (по крайней мере, к «пришельцам») школ физиков-теоретиков (в отличие от приятных впечатлений после выступления на семинаре И.Е.Тамма). Как теоретик, профессионально знакомый с основами современной квантовой теории, я понимаю, что за несколько старомодными и в какой-то степени наивными рассуждениями Н.В. о связях между поведением макрообъектов биологии и микрообъектов квантовой физики легко потерять основной смысл утверждений Н.В. о том, что не все так повально «классично» в биологических закономерностях; что не все еще макроскопические проявления квантовых эффектов изучены.

Довольно часто отмечают, что Э.Шредингер в книге «Что такое жизнь?» выступает как популяризатор классических работ Н.В. по закономерностям индуцированных мутаций. Это, безусловно, оказалось существенным для должной оценки трудов Н.В. в России, но за рубежом это произошло до издания книги. Основная и непреходящая заслуга Э.Шредингера – изложение ряда фундаментальных проблем биологии в понятиях и образах, используемых представителями «точных» наук (хотя «неточных» наук не существует). Влияние воззрений Н.В. и М.Дельбрука (в профессиональном отношении, может быть, более близкого Э.Шредингеру) ощущается во многих разделах этой прекрасной книги.

Однажды по моей вине не состоялось очередное «ночное бдение», и на следующий день, в ответ на мои путанные объяснения, Н.В. грустно произнес «Понимаю – дом, жена, дети, корова…» За это замечание я искренне благодарен Н.В., так как оно, хотя и в несколько ироничной форме, определяло жизненные приоритеты Н.В., коим и нам надлежит следовать.

Изредка мне приходилось либо знакомить, либо присутствовать при знакомстве Н.В. с приезжими известными учеными (не биологами, разумеется, и, если можно так выразиться, людьми различной политической ориентации). В этих ситуациях беседа в гостиной была сдержанно-вежливой, а высказывания Н.В., достаточно откровенные по существу, были предельно корректны.

К середине шестидесятых, согласно грустно-шутливой теории П.С., развился процесс диффузии избытка интеллекта с востока (Урал) на запад (в Москву и ближнее Подмосковье). Затронув вначале закрытые объекты Урала, этот процесс вскоре захватил Физтех, Уральский филиал АН и Университет. Отъезд Н.В. в Обнинск и мой – в Зеленоград – прервал наши неформальные соседские встречи. Встретились мы вновь на первой можайской школе. Я понял, что Н.В. пытается возродить и продолжить традиции миассовских «трепов», а это требовало немалых усилий и здоровья. Временами мне, да и не только мне, казалось, что это произойдет, и что возродится сам Н.В. в своем неповторимом обличье и силе уральских времен. Часто пишут об исключительной и притягательной ауре Н.В. Не будучи поклонником наук, близких к оккультным, я склонен рассматривать феномен Н.В. как прекрасную биологическую реализацию того, что в современной теории динамических систем именуют «strange attractor». Это – объект, характеризуемый мощным притягивающим действием по отношению к большей части окружения. Но такие объекты даже в теории являются идеализацией, и реальный «strange attractor» обладает и отталкивающим (отторгающим) действием на меньшую часть окружения. Это – естественная функция защиты личности от несущественных, ненужных, а то и вредных воздействий окружающей среды (т.е., то самое отделение существенного от несущественного, о котором многократно говорил Н.В.)

П.С. несколько раз приезжал к Н.В. в Обнинск и, посещая нас на обратном пути, рассказывал о невеселой жизни Н.В. в Обнинске, о кончине Е.А. Почетные знаки внимания со стороны мирового научного сообщества служили лишь слабым утешением и не могли восполнить грустные утраты. Помню его печальное сравнение Н.В. со стареющим породистым псом, на шею которого навешивают утешительные медали.

Во время одной из своих поездок на Урал, встретившись с его сыном Андреем, я услышал от него, что Н.В. был бы рад увидеть нас с женой, и мы отправились в Обнинск. Встреча была и радостной, и грустной. Это была наша первая и последняя встреча после кончины Е.А. и гибели П.С. (Андрей и уральские друзья долго скрывали последнее от Н.В.)

После обеда, сопровождавшегося беседой о прошлых уральских временах и подсознательной борьбой с воспоминаниями о П.С., Н.В., порывшись на полках, отвел меня к окну и, с трудом исписав неровным размашистым почерком свободную белую страничку книги, вручил ее мне. Это была книга с тем самым эпиграфом –

«Все зависит от точки зрения»
Павел Зырянов

Где еще почитать:

• О Павле Степановиче Зырянове - одном из первопроходцев кафедры теоретической физики. Статья В.М.Елеонского.